Ловись, ветер!
Важная выставка «Татлин. Конструкция мира» в культурном центре «Зотов» уделяет большое внимание, казалось бы, неожиданной, но глубокой связи одного из самых новаторских мастеров искусства XX века с морем. Тем, кто интересуется русским авангардом, давно известно то, что Татлин в юности сбежал из дома от нелюбимой мачехи и стал юнгой на паруснике, его программный автопортрет «Моряк», и многое другое. Однако сведения о его странствиях отрывочны, зачастую легендарны и непроверяемы (Татлин был великий выдумщик и не чурался мистификаций). То Ходасевич обронил, что художник проходил срочную службу на флоте, то в татлинской «Башне» увидят интерпретацию лестницы, ведущей в кубрик…
Тем интереснее, что морю в «Зотове» посвящен целый раздел экспозиции с архивными фото, в других разделах показаны работы на близкие темы, а в альбоме к выставке подробно описаны его путешествия.
Морские вояжи Татлина оказали несомненное, во многом определяющее влияние на его привычки, облик, манеры, а также репертуар ярких и увлекательных рассказов, которыми он удивлял современников.
«Нет оснований считать такое влияние всеохватным и обязательно видеть во всех гранях личности и творчества Татлина «моряка» или «морского путешественника». Море — только один из компонентов в жизни молодого Татлина, вероятно, самый романтичный и светлый, вопреки реальной суровости и достаточно бытовому характеру татлинского морячества», — пишет наиболее авторитетный исследователь его творчества Анатолий Стригалев. Ему принадлежит статья «Университеты» художника Татлина», опубликованная еще в 1996 году и вошедшая в альбом к выставке.
Следы увлечения морем можно обнаружить повсюду, от любимых сюжетов ранней живописи и графики до сценографии и иллюстраций, а также глубокого воздействия на мировоззрение, расширения кругозора, особого отношения к материалу, развития приемов конструирования и закрепления ценных ремесленных навыков, столь важных для будущего мастера объемных форм.
Отсутствие исчерпывающей информации порой провоцировало исследователей на чрезмерное возвеличивание образа «моряка» и свободные домыслы о его маршрутах, чудесах, увиденных в пути, конечных целях и свершениях.
Реальность была прозаичнее, но не менее значимой. Татлин не раз становился членом судовых команд, но всегда на короткий срок. Он ходил как юнга (еще подростком, летом 1899 или 1900 года), «матросский ученик» (август-октябрь 1904), позже — матрос, неоднократно нанимавшийся в рейсы в течение летних навигаций. Сам Татлин вспоминал: «Четырнадцати лет мальчиком, еще в Одессе, поступил на парусное судно юнгой и впервые был в заграничном плавании».
После окончания Пензенского художественного училища ему «пришлось еще раз уйти в дальнее плавание для заработка». Затем, уже совершеннолетним, он часто прерывал учебу в Москве, чтобы наниматься матросом. Цель этих поездок всегда одна — суровый, жизненно необходимый заработок. Тем не менее, рискованный, но открывающий мир способ заработать денег был, пожалуй, не менее важен: это выбор в пользу приключений, познания и свободы.
Как отмечал сам художник, подобный опыт давал ему возможность «видеть: корабли, море, разные иные земли, людей, рыб и птиц, за чем я тогда зорко наблюдал. И все это наталкивало меня на разные мысли, которые в дальнейшем я частично осуществлял. Я хочу сказать, что, помимо заработка, это воспитало меня как художника». Он активно рисовал и в период плавания, фиксируя увиденное. Устроиться в такой рейс было непросто: требовалось достичь совершеннолетия и представить свидетельство о благонадежности. А Татлин, как известно, с лета 1909 года и самое раннее до января 1911-го находился под надзором полиции, что делало его кандидатуру проблематичной. Таким образом, морское плавание в качестве матроса впервые могло осуществиться не ранее лета 1907 или 1908 года, что косвенно подтверждает живописный портрет юного Татлина в матросской форме, написанный Михаилом Ларионовым в 1908 году.
Однако это могло произойти и позднее, летом 1911-го, в период, когда морская тема шире всего отразилась в его живописи, включая знаменитый автопортрет «Матрос». Стригалев ссылается на переписку петербургских друзей Татлина — Е. Я. Сагайдачного и М. В. Ле-Дантю. Она содержит уникальное свидетельство, датирующее одно из его морских путешествий, вероятно, в Каир, в том же 1911 году. Возможно, тогда состоялись даже два рейса, как того желали Татлин и его компаньон Котляр.
Заграничные маршруты Татлин упоминает неоднократно, и они повторяются: Турция (Синоп), Болгария (Бургас, Варна), позже Египет, Сирия, Греция, итальянские колонии в Африке (Триполи). Он заходил в Константинополь (Стамбул), Бейрут, Хайфу, Яффу, Смирну (Измир), Порт-Саид, Александрию, Триполи, Родос и другие порты. Официальные рекламные маршруты Русского общества пароходства и торговли уточняют наши представления. Плавание в звании юнги, очевидно, проходило по «Болгарско-Анатолийской линии», матросничал же он на «Александрийской круговой линии», включавшей большинство названных им средиземноморских портовых городов — то был оживленный торговый путь, соединявший порты Османской империи и Северной Африки. Лишь упоминание Ливии и Триполи остается непроясненным в контексте регулярных маршрутов, что, возможно, указывает на другие рейсы.
Эти путешествия, далекие от туристических круизов или научных экспедиций, были настоящей школой жизни, формируя в художнике глубокое понимание мира и материала. Они давали Татлину право ощущать себя бывалым, многое повидавшим человеком, особенно в сравнении с художественной средой. Фигура отставного моряка в те годы была популярной и, например, воспевалась в стихах Иннокентия Анненского. Татлин, по-видимому, любил подтрунивать над наивностью «сухопутных крыс», слушавших раскрыв рот его морские рассказы, вроде такого, прозвучавшего за столом в голодную петроградскую зиму 1920 года: «а мы, матросы, бывало, поймаем осетра, вспорем ему брюхо, крепко посолим и ложками с краюхой хлеба едим свежую осетровую икру, а кругом океан...» Самоощущение морского волка осталось с ним навсегда. Самое раннее и яркое выражение этого чувства можно найти в автопортрете «Матрос» (1911), где образ юного, но умудренного морем человека идеализирован и одновременно сдобрен долей самоиронии, даже розыгрыша в названии героического миноносца «Стерегущий» на ленте бескозырки, дополняя дух парадного портрета своеобразной лубочной нотой.
Эти южные путешествия — едва ли не единственная полоса в жизни Татлина, немедленно получившая прямое отражение в его живописи и графике 1910-х годов. Помимо уже упомянутого «Матроса», «К открытию навигации» и «К закрытию навигации», следует отметить произведения, известные теперь в большинстве по названиям: «Близ Александрии», «В Туркестане» (или, возможно, «В Турции»), «Порт-базар», «Южная улица», «Лавочка», «Продавец сукна». Примечательно, что в этом ряду явно преобладают не столько чисто морские или заморские, сколько портовые и береговые южнороссийские сюжеты — свидетельство внимательного взгляда на повседневную жизнь прибрежных городов, что видно во множестве «Рыбачков», «Продавцов рыб», «Лавочках», «Рыбном деле» и других подобных работах. Этот интерес к обыденной жизни порта, к материальной культуре и ремеслам станет основой для его будущих экспериментов с материалом и фактурой.
Стихийное начало, натиск природных сил, выраженные в программной вагнеровской увертюре к «Летучему голландцу», нашли глубокий отклик у Татлина. Если художник был знаком с оперой, он несомненно почувствовал в ее «морской музыке» не просто пейзажное начало, а самую суть существования — драму жертвы и искупления, переданную через звук. Во всяком случае, в его цикле эскизов к «Летучему голландцу» воплощена именно та мощная звуковая стихия, которая так удавалась Вагнеру. Эти эскизы, как и другие работы 1913–1916 годов, демонстрируют тесную связь художественных приемов с прорывом к новому пониманию материала, который Татлин совершил весной 1914 года, начав строить контррельефы — первые образцы беспредметного искусства. Оставаясь в рамках старой культуры с ее сюжетами и традиционными жанрами, Татлин использовал накопленный опыт, в том числе и в иконописи (начав с применения иконной техники в «Жизни за царя» и изучив новгородскую икону), для исследования «изображения» запредельного. Он не прорывал «окованные ворота прошлой мудрости», а проходил через них, испытывая карандашом и кистью, где будет найден предел познания в рамках старого искусства. Возможно, осознав, что этот опыт исчерпан и традиционные художественные средства не могут выразить его новые идеи, он сменил кисть на рубанок, вступив в новую, конструктивистскую эпоху своего творчества, где моряцкий опыт работы с деревом и другими материалами мог найти практическое применение.
Татлин часто справедливо представляется нам «тайновидцем лопастей и винта певцом суровым из отряда солнцеловов», как писал о нем его друг Велимир Хлебников. Море открывает другую грань его таланта. В своих странствиях, в поиске новых форм и неукротимом стремлении к познанию, Владимир Татлин оказывается духовным собратом странствующего философа, своего соотечественника Григория Сковороды. Как и великий мыслитель XVIII века, Татлин всегда искал внутреннюю свободу, не желая быть «пойманным» внешними обстоятельствами или условностями. Будь то академические рамки или ожидания арт-сообщества — он постоянно прокладывал свой собственный курс. Его жизнь, наполненная морскими ветрами и творческими бурями, стала эхом глубокой истины: «Мир ловил меня, но не поймал».
